Алое кольцо

-- По-моему, миссис Уоррен, у вас нет серьезных причин

беспокоиться, -- сказал Шерлок Холмс, -- а мне, человеку, чье

время в какой-то степени ценно, нет смысла ввязываться в эту

историю. Право же, у меня достаточно других занятий. -- И он

снова взялся за свой огромный альбом с газетными вырезками,

намереваясь вклеить в него и вписать в указатель какие-то новые

материалы.

Но миссис Уоррен, упрямая и лукавая, как всякая женщина,

твердо стояла на своем.

-- В прошлом году вы распутали дело одного моего жильца,

-- сказала она. -- Мистера Фэрдела Хоббса.

-- О да, пустяковое дело.

-- Но он, не переставая, говорил об этом -- про вашу

доброту, сэр, про то, как вы сумели раскрыть тайну. Я вспомнила

его слова теперь, когда сама брожу в потемках и окружена

тайной. Я уверена, вы найдете время, если только захотите.

Холмс поддавался на лесть и, надо отдать ему

справедливость, был человеком отзывчивым. Эти две силы побудили

его, вздохнув, безропотно положить на место кисточку для клея и

отодвинуться от стола вместе со своим креслом.

-- Ну что ж, миссис Уоррен, рассказывайте. Вам не

помешает, если я закурю? Спасибо. Уотсон, -- спички! Насколько

я понимаю, вы обеспокоены тем, что ваш новый жилец не выходит

из своих комнат и вы никогда его не видите? Простите, миссис

Уоррен, но будь я вашим постояльцем, вы частенько не видели бы

меня неделями.

-- Вы правы, сэр, только тут совсем другое. Мне страшно,

мистер Холмс. Я не сплю по ночам от страха. Слушать, как он

ходит там взад и вперед, с раннего утра и до позднего вечера, и

никогда его не видеть -- такого мне не вынести. Мой муж

нервничает, как и я, но он весь день на службе, а мне куда

деваться? Почему он прячется? Что он натворил? Кроме служанки,

я одна с ним в доме, и мои нервы больше не выдерживают.

Холмс наклонился к женщине и положил ей на плечо свои

длинные, тонкие пальцы. Он, когда хотел, проявлял чуть ли не

гипнотическую способность успокаивать. Взгляд женщины утратил

выражение испуга, а черты ее взбудораженного лица обрели

присущую им обыденность. Она села в указанное Холмсом кресло.

-- Если я берусь распутать загадку, я должен знать

мельчайшие подробности, -- сказал он. -- Соберитесь с мыслями.

Самая незначительная деталь может оказаться самой существенной.

Вы говорите, этот человек явился десять дней назад и заплатил

вам за квартиру и стол вперед за две недели?

-- Он спросил, какие будут мои условия, сэр. Я ответила --

пятьдесят шиллингов в неделю. На верхнем этаже у меня небольшая

гостиная и спальня -- обособленная квартирка.

-- Дальше?

-- Он сказал: "Я буду платить вам вдвое больше -- пять

фунтов в неделю, если вы согласитесь на мои условия". Я женщина

небогатая, сэр, мистер Уоррен зарабатывает мало, и такие деньги

для меня большое подспорье. Он тут же достал десятифунтовый

кредитный билет. "Вы будете получать столько же каждые две

недели в течение долгого времени, если согласитесь, -- сказал

он, -- а нет -- так я с вами никаких дел больше не имею".

-- И какие же он поставил условия?

-- Так вот, сэр, он хотел иметь ключ от дома. В этом

ничего удивительного нет. Жильцы нередко имеют свой ключ. А

также, чтоб его предоставили самому себе, и никогда, ни при

каких обстоятельствах не тревожили.

-- Но ведь и в этом нет ничего особенного.

-- Так-то оно так, сэр, да надо меру знать. А тут какая уж

мера. Он у нас десять дней, и ни я, ни мистер Уоррен, ни

служанка ни разу его не видели. Мы слышим, как он там ходит и

ходит -- ночью, утром, днем, но из дому он выходил только в

первый вечер.

-- О, значит, в первый вечер он выходил?

-- Да, сэр, и вернулся очень поздно -- мы все уже легли

спать. Он предупредил, что придет поздно, и просил не запирать

дверь на задвижку. Я слышала, как он поднимался по лестнице,

это было уже после полуночи.

-- А как насчет еды?

-- Он особо наказал, чтоб еду ставили на стул за его

дверью после того, как он позвонит. Когда поест, он звонит

опять, и мы забираем поднос с того же стула. А если ему надо

что-нибудь еще, он оставляет клочок бумаги, на котором написано

печатными буквами.

-- Печатными буквами?

-- Да, сэр, карандашом. Только одно слово и ничего больше.

Я принесла вам показать, вот: МЫЛО. А вот еще: СПИЧКА. Эту

записку -- "ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ" -- он положил в первое утро. Я

оставляю ему эту газету на стуле каждое утро вместе с

завтраком.

-- Вот как! -- сказал Холмс, с любопытством разглядывая

клочки бумаги, протянутые ему миссис Уоррен. -- Это

действительно не совсем обычно. Желание отгородиться от людей

мне понятно, но зачем печатные буквы? Писать печатными буквами

-- утомительное занятие. Почему он не пишет просто? Как вы это

объясните, Уотсон?

-- Он хочет скрыть свой почерк?

-- Но зачем? Что ему до того, если квартирная хозяйка

получит бумажку, написанную его рукой? Впрочем, может, вы и

правы... Ну, а почему такие лаконичные записки?

-- Понятия не имею.

-- Это открывает перед нами интересные возможности для

умозаключений. Написано плохо отточенным, фиолетового света

карандашом весьма обычного образца. Обратите внимание, у

записки оборвали уголок после того, как она была напечатана,

недостает кусочка буквы "м" в слове "мыло". Наводит на

размышления, Уотсон, а?

-- Он чего-то опасается?

-- Безусловно. На бумажке, по-видимому, остался след,

отпечаток пальца или что-нибудь еще, по чему его могли бы

опознать. Так вы говорите, миссисУоррен, что человек этот

среднего роста, брюнет и носит бороду. А сколько ему лет?

-- Молодой, сэр, не больше тридцати.

-- На что вы еще обратили внимание?

-- Он правильно говорил по-английски, сэр, и все-таки,

судя по произношению, я подумала, что он иностранец.

-- И он был хорошо одет?

-- Очень хорошо, сэр, настоящий джентльмен. Черный костюм

-- ничего такого, что бросалось бы в глаза.

-- Он не назвался?

-- Нет, сэр.

-- Не получал писем, и никто не навещал его?

-- Нет.

-- Но вы или служанка, разумеется, входите по утрам в его

комнату?

-- Нет, сэр, он сам себя обслуживает.

-- Неужели! Поистине удивительно. Ну, а какой у него был

багаж?

-- Один большой коричневый чемодан -- и только.

-- М-да, не сказал бы, что у нас много данных. Так вы

говорите, что из комнаты ничего не выносили, совсем ничего?

Миссис Уоррен извлекла из сумочки конверт и вытряхнула из

него на стол две использованные спички и окурок сигареты,

-- Это было нынче утром на подносе. Я принесла, так как

слышала, что даже из мелочей вы умеете делать серьезные выводы.

Холмс пожал плечами.

-- Из этого никаких серьезных выводов не сделаешь.

Спичками, разумеется, зажигали сигареты, судя по тому, что

обгорел только кончик. Когда зажигают сигару или трубку,

сгорает половина спички. Э, а вот окурок действительно

представляет интерес. Вы говорите, у этого джентльмена усы и

борода?

-- Да, сэр.

-- Тогда не понимаю. Эту сигарету, по-моему, мог курить

только гладко выбритый человек. Ведь даже ваши скромные усы,

Уотсон, нельзя было бы не опалить.

-- Мундштук? -- предположил я.

-- Ни в коем случае: примят кончик. А может быть, у вас в

доме живут два человека, миссис Уоррен?

-- Нет, сэр. Он ест так мало, что я порой удивляюсь, как

одному-то хватает.

-- Что ж, придется ждать еще материала. В конце концов вам

не на что жаловаться. Квартирную плату вы получили, и он

спокойный жилец, хотя, безусловно, не совсем обычный. Он хорошо

вам платит, а если предпочитает не показываться, то,

собственно, вас это не касается. У нас нет причин нарушать его

уединение, пока нет оснований полагать, что он скрывается от

закона. Я берусь за это дело и буду о нем помнить. Сообщите,

если произойдет что-либо новое, и рассчитывайте на мою помощь,

если она понадобится.

-- В этом деле, несомненно, есть кой-какие занятные

особенности, Уотсон, -- сказал он после того, как миссис Уоррен

ушла. -- Оно может оказаться пустяковым -- допустим, жилец

просто оригинал; возможно, однако, что оно гораздо серьезнее,

чем выглядит поначалу. Прежде всего приходит в голову, что в

комнатах миссис Уоррен живет вовсе не тот человек, который их

снимал.

-- Почему вы так думаете?

-- На такую мысль наводит окурок, и потом, разве не было

установлено, что жилец выходил один раз и в тот же день, как

снял квартиру? Он -- или кто-то другой -- возвратился, когда

никто в доме не мог его видеть. У нас нет никаких

доказательств, что вернувшийся -- тот самый человек, который

уходил. Далее, человек, снявший комнаты, правильно говорил

по-английски. Этот же пишет печатными буквами и "спичка" вместо

"спичкл". По-видимому, он нашел слово в словаре, ведь словарь

дает существительное только в единственном числе. Краткость,

возможно, ему нужна, чтобы скрыть незнание английского языка.

Да, Уотсон, у нас достаточно оснований подозревать, что тут

произошла замена.

-- Но с какой целью?

-- Наша задача в том и заключается, чтобы это разгадать.

Один очевидный путь к разгадке у нас, пожалуй, есть. -- Он

достал свой огромный альбом, куда изо дня в день вклеивал

вырезанные из лондонских газет объявления о розыске пропавших,

о месте встреч и тому подобное. -- Боже мой! -- воскликнул он,

листая страницы. -- Какая разноголосица стонов, криков, нытья!

Какой короб необычайных происшествий! А ведь именно из этого

короба человек, изучающий необычное, может выудить самые ценные

сведения! Жилец миссис Уоррен уединился, и ему не шлют писем из

опасения, что раскроется тайна, которую так хотят сохранить.

Каким же путем сообщать ему о том, что происходит за стенами

дома? Разумеется, через газеты. По-видимому, другого способа

нет, и, по счастью для нас, мы можем ограничиться изучением

одной газеты.

Вот вырезки из "Дейли газетт" за последние две недели.

"Дама в черном боа в Конькобежном Клубе Принса" -- это

пропустим. "Неужели Джимми разобьет сердце своей матери!" -- и

это вряд ли имеет к нам отношение: "Если женщина, потерявшая

сознание в Брикстонском омнибусе..." -- меня она не интересует.

"Душа моя тоскует по тебе..." -- нытье, Уотсон, самое настоящее

нытье! А вот это подходит больше. Слушайте: "Терпение. Найду

какой-нибудь верный способ общаться. А пока этот столбец. Дж."

Напечатано через два дня после того, как жилец поселился у

миссис Уоррен. Вполне годится, верно? Таинственный незнакомец,

возможно, читает по-английски, хотя и не умеет писать.

Попытаемся снова напасть на этот след. Ну вот, так и есть --

три дня спустя. "Дело идет на лад. Терпение и благоразумие.

Тучи рассеются. Дж." Потом -- ничего целую неделю. А вот нечто

более определенное. "Путь расчищается. Если найду возможность

сообщить, помни условленный код -- один А, два Б и так далее.

Узнаешь вскорости. Дж." Напечатано во вчерашней газете, в

сегодняшней -- ничего. Все это весьма подходит к случаю с

жильцом миссис Уоррен. Ждать недолго, Уотсон, я уверен, что

положение прояснится.

Мой друг оказался прав. Утром я застал его стоящим на

коврике перед камином, спиной к огню, с улыбкой полного

удовлетворения на лице.

-- Ну, что вы теперь скажете, Уотсон! -- воскликнул он и

взял со стола газету. "Высокий красный дом с белыми каменными

карнизами. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет.

Дж." Это уже вполне определенно. После завтрака мы, пожалуй,

произведем небольшую разведку в окрестностях дома миссис

Уоррен... А-а, миссис Уоррен! Какие у вас новости?

Стремительность, с какой наша клиентка влетела в комнату,

говорила о том, что произошло что-то очень важное.

-- С меня хватит, мистер Холмс! -- вскричала она. -- Надо

сообщить в полицию! Пусть укладывает чемодан и убирается. Я бы

сразу поднялась к нему и так ему и сказала бы, да подумала, что

сперва надо посоветоваться с вами. Но терпение мое кончилось,

уж если дошло до того, что избили моего старика...

-- Избили мистера Уоррена?

-- Ну, во всяком случае, обошлись с ним по-свински.

-- Но кто с ним обошелся по-свински?

-- Вот это мы и хотим узнать! Случилось это нынче утром,

сэр. Мистер Уоррен работает табельщиком у Мортона и Вейлайта на

Тоттенхем-Корт-роуд. Уходит он из дому около семи. Так вот,

нынче утром, не прошел он и десяти шагов по улице, как его

нагнали двое, накинули на голову пальто и сунули в кэб,

стоявший у обочины. Целый час они возили его, потом отворили

дверь и вышвырнули. Он лежал на мостовой, обезумев от страха,

и, конечно, ему было не до того, куда девался кэб. Когда он

встал, то увидел, что находится на Хэмстед-Хит. Он приехал

домой в омнибусе и теперь лежит на кушетке, а я сразу помчалась

сюда рассказать, что произошло.

-- Чрезвычайно интересно, -- сказал Холмс. -- Не заметил

ли он, как выглядели эти люди, не слышал ли, о чем говорили?

-- Нет, он совсем обалдел. Знает только, что подняла его

будто нечистая сила и будто нечистая сила бросила наземь. Их

было не меньше, чем двое, а может, и трое.

-- И вы связываете нападение на вашего мужа с жильцом?

-- А как же! Мы живем здесь пятнадцать лет, и подобного

никогда не случалось. Больше я не желаю терпеть. Деньги -- это

еще не все в жизни. Я сегодня же выставлю его из своего дома.

-- Подождите немного, миссис Уоррен. Не делайте ничего

наспех. Боюсь, что случай куда более серьезен, чем кажется на

первый взгляд. Теперь ясно, что вашему жильцу грозит какая-то

опасность. Столь же ясно, что в туманном утреннем свете враги,

подстерегавшие его у двери, приняли за него вашего мужа.

Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Мы можем лишь гадать,

как бы они поступили, если бы не ошиблись.

-- Ну, а мне что делать, мистер Холмс?

-- Мне было бы весьма любопытно посмотреть на вашего

жильца, миссис Уоррен.

-- Ума не приложу, как это устроить, если не взломать

дверь. Когда я оставляю поднос и спускаюсь по лестнице, я

всегда слышу, как он ее отпирает.

-- Ему приходится уносить поднос в комнату. Разве нельзя

где-нибудь спрятаться и последить за ним?

Хозяйка задумалась.

-- Верно, сэр, Напротив есть чулан. Я могла бы поставить

туда зеркало, и если вы скроетесь за дверью...

-- Великолепно! -- воскликнул Холмс. -- А когда у него

второй завтрак?

-- Около часа, сэр.

-- Значит, мы с доктором Уотсоном придем к тому времени.

Всего вам хорошего, миссис Уоррен.

В половине первого мы были уже у дома миссис Уоррен --

высокого, узкого, желтого кирпичного дома на Грейт-Орм-стрит,

неширокой улочке к северо-востоку от Британского музея. Он был

расположен поблизости от угла, и из него открывался вид на

Хау-стрит с ее более солидными строениями. Посмеиваясь, Холмс

указал на одно из них -- большой многоквартирный дом, стоявший

несколько впереди других, из тех, что невольно привлекают

внимание.

-- Вот оно, Уотсон! Высокий красный дом с белыми каменными

карнизами. А вот и окно, откуда будут подавать сигналы. Место

известно, известен и код; наша задача не окажется трудной. В

том окне объявление: "Сдается внаем". Следовательно, квартира

пуста и сообщник может ею пользоваться... Ну, как дела, миссис

Уоррен?

-- Я все для вас подготовила. Оставьте башмаки внизу,

поднимайтесь, и я впущу вас в чулан.

Она все устроила очень удобно. Зеркало было так

поставлено, что, сидя в темноте, мы ясно видели дверь напротив.

Только мы уселись и миссис Уоррен нас покинула, как отдаленное

звяканье возвестило, что таинственный сосед позвонил. Вскоре

явилась хозяйка, поставила поднос на стул возле запертой двери

и, тяжело ступая, удалилась. Скрючившись в уголке за нашей

дверью, мы устремили взгляд на зеркало. Замерли шаги хозяйки,

туг же щелкнул ключ, повернулась дверная ручка, и две тонких

руки взяли со стула поднос. Через минуту его быстро поставили

на место, и передо мною мелькнуло прекрасное смуглое личико, с

ужасом глядевшее на чуть приоткрытую дверь чулана. Потом дверь

в комнату захлопнулась, ключ в замке повернулся снова, и все

стихло. Холмс дернул меня за рукав, и мы, крадучись, спустились

по лестнице.

-- Вечером я приду опять, -- сказал он выжидающе

смотревшей на него хозяйке. -- По-моему, Уотсон, нам лучше

обсудить это дело у себя дома.

-- Итак, мое предположение подтвердилось, -- начал он,

удобно расположившись в кресле. -- Произошла замена. Я только

не предугадал, Уотсон, что мы встретим женщину, и женщину

незаурядную.

-- Она увидела нас.

-- Она увидела что-то испугавшее ее. Это несомненно. В

общем, ход событий достаточно ясен, вы согласны с этим? Парочка

ищет убежища в Лондоне, спасаясь от нависшей над ними страшной

угрозы. Насколько серьезна угроза, можно судить по тому, что

приняты строгие меры предосторожности. Мужчина, которому

необходимо что-то совершить, желает на это время обеспечить

женщине полную безопасность. Задача нелегкая, однако он решил

ее весьма своеобразно и настолько успешно, что присутствие

женщины в доме неизвестно даже квартирной хозяйке, которая ей

носит еду. Теперь ясно, зачем нужны печатные буквы: чтобы не

видно было, что пишет женщина. Встречаться с ней мужчина не

может -- он навел бы врагов на ее след. А поскольку ему нельзя

с нею видеться, он сообщал ей о себе через газету. Пока что все

понятно.

-- Но что за этим кроется?

-- Ах, Уотсон, вы, как всегда, практичны донельзя! Что за

всем этим кроется? Забавная проблема миссис Уоррен несколько

усложнилась и принимает все более зловещий характер. Покамест

мы можем с уверенностью сказать одно: это не банальное любовное

приключение. Вы заметили выражение лица женщины, когда ей

почудилась опасность? Мы слышали также о нападении на хозяина,

ведь его, несомненно, приняли за жильца. Все это, а также

крайняя необходимость сохранить тайну, говорит о том, что речь

идет о жизни и смерти. Далее, нападение на мистера Уоррена

показывает, что врагам, кто бы они ни были, неизвестно о замене

квартиранта-мужчины женщиной. Это весьма любопытно и запутанно,

Уотсон.

-- А почему бы вам не отстраниться от этого дела? Никакой

выгоды оно вам не сулит.

-- Правда, не сулит. Искусство для искусства, Уотсон. Вы

ведь тоже, когда занимались врачебной практикой, наверное,

лечили не только за плату.

-- Чтобы пополнять свое образование. Холмс.

-- Учиться никогда не поздно, Уотсон. Образование -- это

цепь уроков, и самый серьезный приходит род конец. Наш случай

поучительный. Он не принесет ни денег, ни славы, и все же

хочется загадку распутать. С наступлением темноты мы сделаем

шаг вперед в наших изысканиях.

Когда мы снова пришли в квартиру миссис Уоррен, сумрак

лондонского вечера сгустился; унылую, однообразно серую пелену

разрывали только резко очерченные желтые квадраты окон и

расплывчатые круги газовых фонарей. Выглянув из затемненной

гостиной, мы увидели еще одно тусклое пятно света, мерцавшее

высоко во мраке.

-- В той комнате кто-то ходит, -- прошептал Холмс,

приблизив свое длинное напряженное лицо к стеклу. -- Да, я вижу

его тень. Вот он опять. У него в руке свеча. Теперь он смотрит

в нашу сторону. Хочет убедиться, что она наблюдает за ним.

Начинает подавать сигналы. Принимайте и вы, Уотсон, чтобы мы

могли сверить наши данные. Одна вспышка, -- разумеется, А. Ну,

сколько вы насчитали? Двадцать? Я тоже. Должно означать Т. AT

-- вполне вразумительно! Снова Т. Это, разумеется, начало

второго слова. Получается TENTA. Кончилось. Неужели все,

Уотсон? ATTENTA -- бессмысленно. Нет смысла ив том случае, если

считать за три слова -- AT, TEN, ТА. Началось опять! Что же это

такое? АТТЕ -- как, то же самое? Странно, Уотсон, очень

странно! И опять все сначала! AT -- да ведь он повторяет уже в

третий раз. Три раза -- ATTENTA. Сколько же будет еще? Нет,

кажется, кончил. Он отошел от окна. Как вы это объясните,

Уотсон?

-- Зашифрованное сообщение.

Неожиданно Холмс хмыкнул, будто что-то сообразив.

-- И шифр не такой уж головоломный, Уотсон. Ведь это на

итальянском! "А" в конце -- обозначает, что адресовано женщине.

"Берегись! Берегись! Берегись!" Что скажете, Уотсон?

-- Полагаю, что вы попали в точку.

-- Несомненно. Предупреждение необычайно важное, потому и

повторено трижды. Но беречься чего? Погодите, он снова подошел

к окну.

Мы опять увидели смутный силуэт согнувшегося человека и

мелькание огонька в окне, когда сигналы возобновились. Теперь

их передавали намного быстрее, так быстро, что трудно было

уследить.

-- PERICOLO -- pericolo -- а это что означает, Уотсон?

Опасность? Боже милостивый! Да это сигнал опасности. Опять

начал! PERI... Вот те на, что же...

Свет вдруг погас, скрылся мерцающий квадрат, и четвертый

этаж черной лентой опоясал высокое здание с его рядами

светящихся окон. Последний предостерегающий сигнал внезапно

оборван. Почему? Кем? Такая мысль возникла у нас обоих

одновременно. Холмс отскочил от окна.

-- Это не шутки, Уотсон! -- крикнул он. -- Там происходит

какая-то дьявольщина! Почему сигналы так странно прекратились?

Надо связаться со Скотленд-Ярдом, а с другой стороны, уходить

нам нельзя -- время не терпит.

-- Может, мне сбегать за полицией?

-- Необходимо поточнее узнать, в чем там дело. Может быть,

причина совсем безобидная. Скорее туда, Уотсон, и попытаемся

разобраться сами.

Когда мы быстро шли по Хау-стрит, я оглянулся на только

что покинутый нами дом. В окошке верхнего этажа маячила тень

головы -- тень женщины, которая напряженно, затаив дыхание,

смотрела в ночь, ожидая возобновления сигналов.

Перед зданием на Хау-стрит, склонившись над перилами и

уткнув лицо в шарф, стоял человек в длинном пальто. Он

вздрогнул, когда свет фонаря в подъезде упал на наши лица.

-- Холмс! -- вскричал он.

-- Да, это я, Грегсон! -- отозвался мой спутник,

здороваясь с сыщиком из Скотленд-Ярда. -- Влюбленные

встретились вновь. Что вас привело сюда?

-- Очевидно, то же, что и вас, -- сказал Грегсон, -- но

каким образом вы узнали об этом деле, ума не приложу.

-- Меня и вас привели разные нити одного и того же

запутанного клубка. Я принимал сигналы.

-- Сигналы?

-- Да, из этого окна. Они оборвались на середине. Мы

пришли выяснить, почему. Но так как дело сейчас в верных руках,

у меня нет оснований заниматься им дальше.

-- Погодите! -- с жаром крикнул Грегсон. -- Скажу вам по

чести, мистер Холмс, с вашей поддержкой я в любом деле чувствую

себя увереннее. Этот подъезд единственный в доме. Ему от нас не

уйти.

-- Кому? Кто он такой?

-- Наконец-то перевес на нашей стороне, мистер Холмс.

Придется вам с этим согласиться. -- Он сильно ударил своей

тростью по тротуару, после чего кучер извозчичьей кареты,

стоявшей в конце улицы, не спеша направился к нам с кнутом в

руке. -- Позвольте представить вам мистера Холмса, -- сказал

ему Грегсон. -- А это мистер Ливертон из американского

агентства Пинкертона.

-- Герой тайны Лонг-Айлендской пещеры! -- воскликнул

Холмс. -- Рад познакомиться с вами, сэр.

Американец, деловитый молодой человек с острыми чертами

продолговатого, гладко выбритого лица, покраснел, услышав такую

похвалу.

-- То, что нам предстоит сейчас, -- дело всей моей жизни,

мистер Холмс. Если мне удастся схватить Джорджано...

-- Что? Джорджано из лиги "Алое кольцо"?

-- О, у него уже европейская слава? Что ж, в Америке нам

все о нем известно. Мы знаем, что на его совести пятьдесят

убийств, но пока что у нас нет неопровержимых улик, и мы не

можем его арестовать. Я гнался за ним по пятам из Нью-Йорка и

неделю слежу за ним в Лондоне, выжидая случая схватить его за

шиворот. Мы с мистером Грегсоном выследили его -- он в этом

большом доме, где только один подъезд, и ему от нас не

скрыться. С тех пор, как он там, вышли трое, но, клянусь, его в

их числе не было.

-- Мистер Холмс говорил о сигналах, -- вставил Грегсон. --

Я уверен, ему, как всегда, известны такие подробности, каких мы

не знаем.

Холмс в коротких словах разъяснил, как мы себе

представляем положение дел. Американец с досадой стиснул руки.

-- Он узнал, что мы здесь!

-- Почему вы так думаете?

-- А разве не ясно? Он скрылся в доме и подает знаки

соучастнику -- в Лондоне несколько человек из его банды. Потом,

как вы изволили заметить, когда он сообщал о грозящей

опасности, сигналы вдруг оборвались. Что же это означает, если

не то, что он увидел нас из окна или почему-то догадался,

насколько близка опасность, и решил действовать немедля, чтобы

ее избежать? Что вы предлагаете, мистер Холмс?

-- Подняться наверх и выяснить на месте, что там

произошло.

-- Но у нас нет ордера на его арест.

-- Этот человек находится в пустой квартире при

подозрительных обстоятельствах, -- сказал Грегсон. -- Для

начала достаточно. Когда мы посадим его за решетку, Нью-Йорк,

наверное, поможет нам удержать его там. Я беру на себя

ответственность за арест.

Наши сыщики-профессионалы, может быть, не всегда быстро

шевелят мозгами, но в храбрости им нельзя отказать. Грегсон

поднимался по ступенькам, чтобы арестовать этого матерого

преступника, столь же деловито и спокойно, как если бы шел по

парадной лестнице Скотленд-Ярда. Пинкертоновский агент

попытался было обогнать его, но Грегсон весьма решительно

оттеснил его назад. Лондонские опасности -- привилегия

лондонской полиции.

Дверь квартиры слева на четвертом этаже была приоткрыта.

Грегсон отворил ее. Внутри было темно и очень тихо. Я чиркнул

спичкой и зажег фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы

ахнули в изумлении. На сосновых досках голого пола виднелись

свежие следы крови. Красные отпечатки сапог вели в нашу сторону

из внутренней комнаты, дверь в которую была закрыта. Грегсон

широко распахнул ее и поднял фонарь, горевший теперь ярким

пламенем, а мы нетерпеливо глядели из-за его спины.

На полу посредине пустой комнаты распростерся человек

геркулесовского сложения. Черты его смуглого, гладко выбритого

лица были страшно искажены, голова с жутким венчиком алой крови

лежала на светлом паркете в растекшейся кровяной луже. Колени

его были подняты, руки раскинуты, а в могучей коричневой шее

торчала рукоятка ножа. Хоть он и был гигантом, сокрушительный

удар, видимо, свалил его, как мясник валит быка. Возле его

правой руки на полу лежал внушительный обоюдоострый кинжал с

роговой рукоятью, а рядом черная лайковая перчатка.

-- Боже мой! Ведь это и есть Черный Джорджано! -- вскричал

американский сыщик. -- На этот раз кто-то нас опередил.

-- А вот и свеча на окошке, мистер Холмс, -- сказал

Грегсон. -- Но что это вы делаете?

Холмс подошел к окну, зажег свечу и принялся размахивать

ею перед оконным переплетом. Потом вгляделся в темноту, погасил

свечу и бросил на пол.

-- Пожалуй, это нам поможет.

Он вернулся к обоим профессионалам, осматривавшим тело, и

в глубокой задумчивости стал рядом.

-- Вы говорите, что пока ждали внизу, из дома вышли трое,

-- произнес он наконец. -- Вы разглядели их?

-- Да, разглядел.

-- Был ли среди них человек лет тридцати, смуглый,

чернобородый, среднего роста?

-- Да, он прошел мимо меня последним.

-- Думаю, что это тот, кто вам нужен. Я могу его описать

вам, и у нас есть великолепный отпечаток его ноги. По-моему,

этого вам хватит.

-- Не очень-то много, мистер Холмс, чтобы найти его среди

миллионов лондонцев.

-- Возможно. Потому я и подумал, что нелишне призвать на

помощь даму.

При этих словах мы все обернулись. В прямоугольнике двери

стояла высокая красивая женщина -- таинственная квартирантка

миссис Уоррен. Она медленно приблизилась, ее бледное лицо было

полно тревоги, напряженный, испуганный взгляд прикован к темной

фигуре, лежавшей на полу.

-- Вы убили его! -- пробормотала она. -- О, Dio mio1, вы

убили его! Потом она глубоко перевела дыхание и с радостным

криком подпрыгнула. Она кружилась по комнате, хлопала в ладоши,

ее карие глаза горели восторгом и изумлением, с губ срывались

тысячи прелестных итальянских возгласов. Ужасно и удивительно

было смотреть на эту женщину, охваченную радостью при виде

такого зрелища. Вдруг она остановилась и вопрошающе взглянула

на нас.

-- Но вы! Ведь вы полиция? Вы убили Джузеппе Джорджано? Правда?

-- Мы полиция, сударыня.

Она вгляделась в темные углы комнаты.

-- А где же Дженнаро? Дженнаро Лукка, мой муж? Я Эмилия

Лукка, мы оба изНью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что позвал

меня из этого окна, и я помчалась со всех ног.

-- Это я позвал, -- сказал Холмc.

-- Вы! Но как вы узнали?

-- Ваш шифр несложен, сударыня. Вы нужны нам здесь. Я был

уверен, что стоит мне подать знак Vieni2, ивы обязательно

придете. Прекрасная итальянка взглянула на Холмса с

благоговейным страхом.

-- Не понимаю, откуда вам все это известно, -- сказала

она. -- Джузеппе Джорджано... как он... -- Она замолчала, и

вдруг ее лицо осветилось радостью и гордостью. -- Теперь я

поняла! Мой Дженнаро! Это сделал мой прекрасный, чудесный

Дженнаро, который охранял меня от всех бед, он убил чудовище

собственной сильной рукой! О Дженнаро, какой ты замечательный!

Есть ли на свете женщина, достойная такого мужчины!

-- Так вот, миссис Лукка, -- сказал прозаичный Грегсон,

положив руку на локоть синьоры так же бесстрастно, как если бы

она была хулиганом из Ноттинг-Хилла. -- Пока мне еще не совсем

ясно, кто вы такая и зачем вы здесь, но из того, что вы

сказали, мне вполне ясно, что вами заинтересуются в

Скотленд-Ярде.

-- Одну минуту, Грегсон, -- вмешался Холмс, -- я полагаю,

эта леди и сама не прочь дать нам кое-какие сведения. Вам

понятно, сударыня, что вашего мужа арестуют и будут судить за

убийство человека, который лежит перед нами? Ваши слова могут

быть использованы как доказательство его виновности. Но если вы

полагаете, что ваш муж действовал не в преступных целях и желал

бы сам, чтобы о них узнали, то, рассказав нам все, вы очень ему

поможете.

-- Теперь, когда Джорджано мертв, нам ничего не страшно,

-- ответила итальянка. -- Это был дьявол, чудовище, и ни один

судья в мире не накажет моего мужа за то, что он убил его.

-- В таком случае, -- сказал Холмс, -- я предлагаю

запереть дверь, оставив все, как есть, пойти вместе с этой леди

к ней На квартиру и принять решение после того, как она

расскажет нам век историю.

Через полчаса мы все четверо сидели в маленькой гостиной

синьоры Лукки, слушая ее удивительный рассказ о зловещих

событиях, развязки которых нам довелось быть свидетелями. Она

говорила, по-английски быстро и бегло, однако весьма

неправильно, и для большей ясности я несколько упорядочил ее

речь.

-- Родилась я в Посилипло, неподалеку от Неаполя, --

начала она, -- я дочь Аугусто Барелли, который был там главным

юристом, а одно время и депутатом от этого округа. Дженнаро

служил у моего отца, и я влюбилась в него, ибо в него нельзя не

влюбиться. Он был беден и не имел положения в обществе, не имел

ничего, кроме красоты, силы и энергии, и отец не дал согласия

на брак. Мы бежали, поженились в Бари, продали мои

драгоценности, а на вырученные деньги уехали в Америку. Это

случилось четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке.

Сначала судьба была к нам очень благосклонна. Дженнаро

оказал услугу одному джентльмену-итальянцу -- спас его от

головорезов в месте, называемом Бовери, и таким образом

приобрел влиятельного друга. Зовут его Тито Касталотте, он

главный компаньон известной фирмы "Касталотте и Замба",

основного поставщика фруктов в Нью-Йорк. Синьор Замба много

болеет, и все дела фирмы, в которой занято более трехсот

человек, в руках нашего нового друга Касталотте. Он взял моего

мужа к себе на службу, назначил заведующим отделом и проявлял к

нему расположение, как только мог. Синьор Касталотте холост, и,

мне кажется, он относился к Дженнаро, как к родному сыну, а я и

мой муж любили его, словно он был нам отец. Мы сняли и

меблировали в Бруклине небольшой домик, и наше будущее казалось

нам обеспеченным, как вдруг появилась черная туча и вскоре

заволокла все небо.

Как-то вечером Дженнаро возвратился с работы и привел с

собой соотечественника. Звали его Джорджано, и он тоже был из

Посилиппо. Это был человек колоссального роста, в чем вы сами

могли убедиться -- вы видели его труп. У него было не только

огромное тело, в нем все было фантастично, чрезмерно и жутко.

Голос его звучал в нашем домике, как гром. Когда он говорил,

там едва хватало места для его громадных размахивающих рук.

Мысли, переживания, страсти -- все было преувеличенное,

чудовищное. Он говорил, вернее, орал, с таким жаром, что

остальные только сидели и слушали, испуганные могучим потоком

слов. Глаза его сверкали, и он держал вас в своей власти. Это

был человек страшный и удивительный. Слава создателю, что он

мертв!

Он стал приходить все чаще и чаще. Но я знала, что

Дженнаро, как и я, не испытывал радости от его посещений. Мой

несчастный муж сидел бледный, равнодушный, слушая бесконечные

разглагольствования насчет политики и социальных проблем, что

являлось темой разговоров нашего гостя. Дженнаро молчал, но я,

хорошо его зная, читала на его лице чувство, какого оно не

выражало никогда раньше. Сперва я подумала, что это неприязнь.

Потом поняла, что это нечто большее. То был страх, едва

скрываемый, неодолимый страх. В ту ночь -- в ночь, когда я

прочитала на его лице ужас, -- я обняла его и умоляла ради

любви ко мне, ради всего, что дорого ему, ничего не утаивать и

рассказать мне, почему этот великан так удручает его.

Муж рассказал мне, и от его слов сердце мое оледенело. Мой

бедный Дженнаро в дни пылкой, одинокой юности, когда ему

казалось, что весь мир против него, и его сводили с ума

несправедливости жизни, вступил в неаполитанскую лигу "Алое

кольцо" -- нечто вроде старых карбонариев. Тайны этой

организации, клятвы, которые дают ее члены, ужасны, а выйти из

нее, согласно правилам, невозможно. Мы бежали в Америку, и

Дженнаро думал, что избавился от всего этого навсегда.

Представьте себе его ужас, когда однажды вечером он встретил на

улице гиганта Джорджано, того самого человека, который в

Неаполе втянул его в организацию и на юге Италии заработал себе

прозвище "Смерть", ибо руки его по локоть обагрены кровью

убитых! Он приехал в Нью-Йорк, скрываясь от итальянской

полиции, и уже успел создать там отделение этой страшной лиги.

Все это Дженнаро рассказал мне и показал полученную им в тот

день бумажку с нарисованным на ней алым кольцом. Там

говорилось, что в такой-то день и час состоится собрание, на

котором он должен присутствовать.

Это ничего хорошего не сулило, но худшее ждало нас

впереди. С некоторого времени я стала замечать, что Джорджано,

придя к нам -- а теперь он приходил чуть ли не каждый вечер, --

обращается только ко мне, а если и говорит что-нибудь моему

мужу, то не спускает с меня страшного, неистового взгляда своих

блестящих глаз. Однажды его тайна обнаружилась. Я пробудила в

нем то, что он называл любовью, -- любовь чудовища, дикаря.

Дженнаро еще не было дома, когда он пришел. Он придвинулся ко

мне, схватил своими огромными ручищами, сжал в медвежьем

объятии и, осыпая поцелуями, умолял уйти с ним. Я отбивалась,

отчаянно крича, тут вошел Дженнаро и бросился на него.

Джорджано ударил мужа так сильно, что тот упал, потеряв

сознание, а сам бежал из дома, куда вход ему был закрыт

навсегда. С того вечера он стал нашим смертельным врагом.

Через несколько дней состоялось собрание. По лицу

Дженнаро, когда он возвратился, я поняла, что случилось нечто

ужасное. Такой беды нельзя было себе представить. Общество

добывает средства, шантажируя богатых итальянцев и угрожая им

насилием, если они откажутся дать деньги. На этот раз они

наметили своей жертвой Касталотте, нашего друга и благодетеля.

Он не испугался угроз, а записки бандитов передал полиции. И

вот решили учинить над ним такую расправу, которая отбила бы у

других охоту противиться. На собрании постановили взорвать

динамитом его дом с ним вместе. Бросили жребий, кому выполнять

это чудовищное дело. Опуская руку в мешок, Дженнаро увидел

улыбку на жестоком лице своего врага. Конечно, все было как-то

подстроено, потому что на ладони мужа оказался роковой кружок с

алым кольцом -- приказ совершить убийство. Он должен был лишить

жизни самого близкого друга, -- за неповиновение товарищи

наказали бы его и меня тоже. Дьявольская лига мстила

отступникам или тем, кого боялась, наказывая не только их

самих, но и близких им людей, и этот ужас навис над головой

моего несчастного Дженнаро и сводил его с ума.

Всю ночь мы сидели, обнявшись, подбадривая друг друга

перед лицом ожидающих нас бед. Взрыв назначили на следующий

вечер. В полдень мы с мужем были уже на пути в Лондон и,

конечно, предупредили нашего благодетеля об опасности и

сообщили полиции все сведения, необходимые для охраны его

жизни.

Остальное, джентльмены, вам известно. Мы не сомневались,

что нам не уйти от своих врагов, как нельзя уйти от собственной

тени. У Джорджано были и личные причины для мести, но мы знали

также, какой это неумолимый, коварный и упорный человек. В

Италии и в Америке без конца толкуют о его страшном могуществе.

А сейчас уж он, конечно, использовал бы свои возможности.

Благодаря тому, что мы опередили врагов, у нас оказалось

несколько спокойных дней, и мой любимый обеспечил мне убежище,

где я могла укрыться от опасности. Сам он хотел иметь свободу

действий, чтобы снестись с итальянской и американской полицией.

Я не имею представления, где он живет и как. Я узнавала о нем

только из заметок в газете. Однажды, выглянув в окно, я увидела

двух итальянцев, наблюдавших за домом, и поняла, что каким-то

образом Джорджано обнаружил наше пристанище. Наконец Дженнаро

сообщил мне через газету, что будет сигнализировать из

определенного окна, но сигналы говорили только о необходимости

остерегаться и внезапно прервались. Теперь мне ясно: муж знал,

что Джорджано напал на его след, и, слава Богу, подготовился к

встрече с ним. А теперь, джентльмены, скажите: совершили мы

такое, что карается законом, и есть ли на свете суд, который

вынес бы обвинительный приговор Дженнаро за то, что он сделал?

-- Что же, мистер Грегсон, -- сказал американец, посмотрев

на английского агента, -- не знаю, какова ваша британская точка

зрения, но в Нью-Йорке, я полагаю, подавляющее большинство

выразит благодарность мужу этой дамы.

-- Ей придется поехать со мною к начальнику, -- ответил

Грегсон -- Если ее слова подтвердятся, не думаю, что ей или ее

мужу что-нибудь грозит. Но, чего я не способен уразуметь, так

это каким образом в этом деле оказались замешаны вы, мистер

Холмс.

-- Образование, Грегсон, образование! Все еще обучаюсь в

университете. Кстати, сейчас еще нет восьми часов, а в

Ковент-Гардене идет опера Вагнера. Если поторопиться, мы можем

поспеть ко второму действию.

Примечания

1 Боже мой (шпал.).

2 Приходи (итал.).

резиновая плитка

Артур Конан Дойл

четверг, 20 февраля 2014 г.